Газета «Саров» Здесь могла быть
ваша реклама!
Здесь могла быть
ваша реклама!

Газета «Саров» - Хобби - Рыбалка и разбой

Рыбалка и разбой

Как боярин Морозов разбойничал, а разбойник Барма людям помогал, или что можно выловить на рыбалке. Летом перед каждыми выходными сладко внутри и азартно – на рыбалку едем. Что выловим на этот раз? И, главное, где? Имена любимых рыбацких мест – Лысково, Бармино, Разнежье – ласкают слух. До волжских просторов мы едем, минуя Первомайск, Сергач, Мурашкино. Вызывает интерес карта Нижегородчины множеством мест с похожими названиями – Майданы. Сколько их! Сарминский и Полховский, Крутой и Быков, Волчихинский и Рождественский, Силинский и Салдаманов, Можаров и Тольский, Мокрый и Винный, Холостой и еще какой другой. Так и крутятся слова на известный мотивчик «Не счесть Майданов в крае нашем Нижнем!» Счесть-не счесть, но можно прочесть. И что вы думаете – прочиталось, да та-а-кое. Как в нашем краю возникли первые в России зачатки химической промышленности. Чем заканчивалось горное дело. Как боярин Морозов разбойничал, а разбойник Барма людям помогал… Итак, по порядку. Майдан значит площадь Слово арабского происхождения означает место, площадь. Другими словами, скорее это и не деревни вовсе, а открытые, пустые площадки. Связаны майданы с производством поташа, смолы и скипидара. По терминологии XVII века «будные майданы» возникли в окрестностях городка-крепости Арзамаса, в сельцах Лукояново и Сергач. В правление Алексея Михайловича «Тишайшего» шли непрерывные войны. Одновременно царь – рачительный «помещик на троне». В заботе о казне и дворцовых доходах он предписал указом: «В притешских и приалаторских лесах произвести розыск угожих мест, кой бы годились его, Великого Государя, на поташное и смольчужное дело». Как видно, правительство всеми мерами поощряло добычу поташа и смольчуга. Еще бы – оба этих химических продукта были одной из важнейших статей русского вывоза в Англию и Голландию. Так росли в «угожих» лесных местах Нижегородчины многочисленные поташные заводы. Поташ – щелочная соль, ценнейший продукт переработки древесины, нужный для выделки кож, фарфорового производства, изготовления пороха. Для успешного поташного промысла нужен был лес нескольких пород. Дуб и ольха пережигались в золу. Из золы, смешивая ее с водой, месили тесто, которым обмазывали сосновые и еловые поленья. Приготовленные таким способом дрова складывали в кучи, «буды», покрывался при этом каждый ряд поленьев новым слоем зольного теста. Буда, имевшая величину небольшого крестьянского дома, поджигалась и пылала костром около полусуток, пока не получался новый продукт – поташ. Жегалых людей или углежогов на майданы и в станы потребовалось очень много. Все они делились на категории разной квалификации и оплаты. Поливачи обмазывали поленья и посыпали, т.е. поливали золой будный костер. От их умения разводить зольное тесто целиком зависело качество поташа. Они получали на каждого от 10 до 20 рублей годового жалованья и корм натурой: по 160 кг муки, не считая круп, три пуда соли и два пуда толокна (не плохо весьма!). На наиболее многочисленной группе будников лежали обязанности правильно устроить буды. Дрова в клетках должны в известном порядке чередоваться породами деревьев. Интервалы между поленьями также имели немаловажное значение. Будники получали от 3 до 5 рублей в год и харчи. Воштари (возчики) доставляли древесину с мест рубки, иногда отдаленных, и отвозили готовый продукт в амбары. Получали 3-4 рубля и такое же, как другие, продовольствие натурой. Были еще бочкари, обручники, колесники, рубщики – разнорабочие за плату 2,5 – 3 рубля в год и скудное пропитание. Работному жегалому люду на поташных промыслах жилось тяжело. Вахта есть вахта. С апреля по ноябрь приходилось ночевать в землянках. Работа от зари до зари. От жара лопалась кожа на лице и руках. Опасность всегда ждала жертву возле долго тлеющего костровища: при проверке углежог мог просто провалиться в пылающую бездну. От плохой воды все мучились животами. Мошки, комары. Одно только хорошо – у закопченных углежогов не водилась вошь и блоха. История запечатлела несколько крупных вспышек протеста будников против невыносимых условий работы. Потом именно здесь разинцы в 1670 году нашли первых своих сторонников. Случаи бегства с будной «каторги» остались в документах сыска беглых людей: «С будных станов сбежали…» Не зря держать в повиновении население майданов в Арзамасе явился особый воевода «поташных государевых дел». В его распоряжении была подьяческая «канцелярия», дыба, виска и даже особый палач. Свыше 3-х тысяч человек работало на арзамасских, лукояновских, сергацких станах. Основная часть рабочей массы набиралась царскими указами среди крестьян дворцовых селений и мордовских ясачных деревень. Были и вольные хлебопашцы, из нужды на время порвавшие с землей. Часть работников вербовалась добровольно из окрестных помещичьих вотчин, главным образом из деревень некоего боярина Морозова. О боярине Морозове Жил-был боярин. Звали его Борис Иванович Морозов. Случилось ему стать воспитателем малолетнего царевича Алексея. А тот возьми, да и заступи на трон в 1645 году. Отблагодарил по-царски своего дядьку-пестуна, боярина Бориса. Отдал ему в безраздельное владение земли Арзамасского и Курмышского округов. Его вотчинами стали богатейшие многолюдные села – Мурашкино, Лысково, Сергачи – и в придачу к ним 300 деревень. Так Борис Морозов стал крупнейшим нижегородским владельцем-вотчинником в награду за верную службу свою. «По благоволению царскому был силен боярин Морозов словом и делом», – говорили про него современники. Сильный хозяйственник, Б.И.Морозов даже угадал прибыльность нижегородского железоделательного промысла, хотя считалось, что уже в начале XVII века местная горная промышленность клонилась к упадку. С незапамятных времен существовало добывание железа на болотистых притоках Волги. Поднимали со дна речки или болота руду – бурый железняк органического происхождения – и отжигали её в печурках-домницах сыродутным способом. Полученная после обработки руды «крица» ковалась на «пруты». Прутовое железо шло на выделку в обычных кузницах простейших предметов обихода: гвоздей, топоров, копий, кос, кривуль-серпов. А при Морозове началось с любопытных подробностей о рудных месторождениях из письма лысковского приказчика: «Добывают святого Макария Желтоводского иноки железо за Волгою, руда железная от монастыря верст от семи и емлют ту руду в болоте. А руды много в болоте лежит в оборник (полосою). И выходит у монахов из горна на сутки по семи-восьми криц, а крица обходится по 4 деньги, а из крицы выходит по 4 прута железа (по 8 денег каждый прут), и железо де покупатели хвалят». Дело показалось боярину прибыльным, он не замедлил с ответным поручением: «Делают железо Макарьевского монастыря иноки, а мастера у них моего села Лыскова крестьяне Федька Бобер и зять его Степанька. Есть еще Нижегородского Благовещенского монастыря село Разнежье и деревня при ней Разнежье же. Тут, сказывают, большую железную руду нашли. Руда-де лежит в стоячь человека, емлют её и кладут в анбар, а железо из руды делать некому. Обыскали-де недавно, а мастеров у благовещенских монахов нет. А ту Благовещенскую руду лучше Макарьевской хвалят, а при добром мастерстве здесь и промысел хороший будет. Чтоб макарьевские крестьяне на то место не перешли – тебе бы скорее взять у Благовещенского монастыря властей то место на оброк лет на десять и больше и укрепиться записьми. И завесть к рудному делу 100 человек». Так была вздута первая морозовская «домнна», затем – вторая. Заразительный пример Благовещенского монастыря переняла и крупнейшая подмосковная обитель Троице-Сергиева лавра. К слову, лаврские владения в нашем Низовском крае занимали большую часть треугольника, образуемого слиянием Оки и Волги. Около двадцати водоемов и речек, впадавших в Оку, имели буро-желтую окраску воды, что указывало на присутствие железа. Это же подтверждали и сами названия речек, существующие до сих пор, — Ржавка, Гниличка, Черная речка. Но как монахи Сергиевой лавры принялись добывать болотную руду? Поселили монастырских трудников в специально заведенной деревне – Игумново. Однако «трудники» разбрелись в разные стороны, оставив о себе лишь память в сохранившемся на долгие времена названии селения Игумново. А нижегородские крестьяне, добывая железо Морозову, честно оттрубили более 10 лет, как боярин и планировал, вплоть до его смерти в 1661 году. Прибыль от этого шла барину колоссальная. Но богатства посылаются нам как главное в жизни испытание. Не даром говорят – труднее, чем «огонь и воду», пройти человеку «медные трубы», т.е. славу и богатство. Хороший хозяин Морозов и не заметил, как превращался в деспота. В руках его все нижегородские владения сделались источником обильного «кормления», т.е. извлечения всеми путями и способами доходов от работы крепостного населения. И десять тысяч нижегородских крестьян оказались в полном распоряжении корыстолюбивого до алчности, сурового и беспощадного к людям старика. Действовал Морозов, правда, не напрямую. Сам-то проживал неотлучно при царе, а в Нижний Новгород послал надежных приказчиков из своих московских холопов с «памяткой»: «Во всем прибыли вам искать». Приказчики на местах сразу объявили неприятную для крестьян новость: уничтожался прежний сбор с «выти» (окладная мера) и вводился новый оброк (налог), очень крупный – 14 рублей с семьи. Да ладно бы один этот налог – может, и потянули бы раз в год как-нибудь. Нет, вошел во вкус боярин собирать всякую живность, да самую лучшую – гуси, куры, яйца, масло. Так и приходилось нижегородцам собирать ему обозы со всякой живностью дважды в год: каждый ноябрь и июнь. Всё тому мало. Перед Петровым днём в июне дополнительный приказ: «Промышлять в реке, в затонах, в заводьях и в береговых озерах рыбою, осетрами, стерлядями, лещами, линями, судаками большими, ездить за рыбою денно и ночно, а что будет в улове, то все в сады (садки) сажать. А стерляди были бы больше аршина (т.е. больше 71 см), меньше не присылать, а лещи б тоже в аршин и без двух вершков (= 62,2 см), а линей в 3/4 аршина (54 см)». Любое желание барина письмом долетало до Арзамаса: «...От Бориса Ивановича Морозова в арзамасскую мою вотчину. Как к тебе моя грамота придет, тотчас велеть во Пьяне реке на мой обиход раков ловить и из тех раков вынимать раковые жерновки; а чтоб изготовить раковых жерновок гораздо с лишком. И больше б жерновок наготовить и прислать ко мне к Москве. И в село Новое Покровское о тех раковых жерновках писано же, велено изготовить и ловить раки в реке Ваду». Всех замучил боярин своими указаниями. Особенно трудно выполнялся наказ «изготовить, нащипать своробориного цвету (шиповник), высушить и прислать к Москве; изготовить цвету с осьмину (два пуда сушеных лепестков!)». Морозов нашел выгодным требовать вещи и предметы не для себя, а для продажи в Москве по хорошей цене. Местные мастера-крестьяне сдавали в Москву лысковское полотно и сундуки, мурашкинские тулупы, рукавицы и шапки, керженецкую деревянную посуду. «Велеть собрать со всех вотчин с токарей деревянных судов, блюд, ставцов, братин, ендов, ковшей и ложек против прежнего. Да со всех вотчин собрать сто блюд сковородчатых красных (расписных) и на оловянное дело (способ окраски), да двадцать середних, да двадцать поменьше, особых, в каком дереве делаются, только бы они были на корельчатое дело (с узорами)». Тянули-тянули морозовские подданные назначенное им тягло, платили-платили большой оброк, посылали обозы, выполняли многочисленные повинности. Но часто не выдерживали и посылали умоляющие прошения, «били челом» своему владыке: «Умилосердись, государь Борис Иванович! От твоего государева оброку большого прибавочного мы, сироты твои, оскудели и одолжили великими долгами, ныне нам твоего оброку платить невозможно, многие из нас, сирот, скитаются по миру». Бывало, очень редко боярин в ответ на такие просьбы сбавлял оброк. Чаще гнев помещика-изверга обрушивался на просителей. И недовольным всегда наизготовке «колодки и железа» в погребе вотчинной конторы. Но баре ошибаются во все века и встают на те же грабли. Богачи почему-то забывают, что народное терпение имеет предел сжавшейся упругой пружины. Выстрелит пружина, когда и не ждешь. Стихийный бунт Так в июне 1648 года со всех сторон понеслись тревожные вести о выступлениях «скопом» вотчинных крестьян, а кое-где мордвы, чувашей и татар, ведь еще тяжелей жилось в ту пору людям нерусской национальности. Переполошились испуганные бояре. Из далекой от своих имений Москвы стали письменно требовать от своих приказчиков строгих мер. «От Бориса Ивановича Морозова в Арзамасскую мою вотчину людям моим. Как к вам ся моя грамота придет, имейте глядение, чтоб крестьяне жили за мной по-прежнему. А буде в которой моей вотчине крестьяне учнут дуровать или какой завод заводить, их смирять и о том мне писать и нарочно ходока прислать, не замолчав, и их, крестьян, государь укажет усмирить». Напряжение разразилось в Москве этим же июнем – массовые народные волнения закончились убийством троих бояр. Люди «всяких чинов невежливым обычаем пришли к государеву дворцу и на дворе шумели», требуя «жестоким челобитьем» выдачи им для расправы главу правительства Б. И. Морозова и двух других бояр. В документах подчеркивается, что на боярина Б. И. Морозова «завод заводили и про смертное убойство говорили» арзамасцы – служилые люди Дмитрий Нетесов, Иван Исупов и Панкрат Нечаев. Но удалось царю своего дядьку Морозова спасти. По выражению современника «выплакал» царь у народа вместо казни боярина ссылку в отдаленный монастырь. Крестьянские волнения катились между тем в арзамасских вотчинах Морозова. Ссыльному, но благополучно живому боярину приказчики доносили, что в июле 1648 года у крестьян села Рождествено «почали быть думы свои и сходы», на которых приговорили разграбить приказчика Ивана Федотова, а самого его убить. Морозовский холуй Федотов успел бежать, но «клеть его с имуществом и хлебом запечатали», посевы его ржи и овса «приговорили миром пожать на себя», а скот его запретили пастухам возвращать ему, если вернется. Одновременно молодые крестьяне стали готовиться к уходу из вотчины. Приказчики писали о них: «Дворов не строят, пашни под рожь не распахивают, да и готовые паханые пашни не убирают и хлеб сеять не хотят». Но восстание в целом не удалось: поднялась молодежь, беднота и мордва, особенно притесняемая вотчинником. А пожилые и более достаточные крестьяне, как это бывает, не примкнули и тем самым сорвали попытку избавиться от утеснений боярина. Последствием неудачных местных восстаний можно считать массовые побеги крестьян из своих поместий. О разбойнике Барме Выбитый из привычной жизненной колеи, лишенный крова и пищи, с вопросом «куда бы податься» крестьянин шел в «разбойники», не теряя надежды на лучшую жизнь. Официальная терминология властей окрестила их действия «воровством». Но удалые «разбойники» — это люди, что отнимали имущество, но не проливали кровь. Они даже вызывали сочувствие простого люда. Государство не скупилось на меры борьбы с «воровством» и душегубством (смертоубийством). В старые годы татю (вору) и душегубу на первый раз отрубали правую руку, на второй раз — левую ногу, на третий — левую руку. «Уложение» (1649) отменило это варварское расчленение живого человека на части, установив более «щадящее» наказание: виселицу за татьбу и разбой, отсечение головы на плахе за смертоубийство. «Ватаги» и «шайки» разбойников представляли собою крепко спаянные коллективы, руководимые выборным атаманом. Держались участники разбойничьих отрядов друг друга крепко, жили всегда табором, товарищей не выдавали, даже под пыткой. Добыча, по установившимся неписаным правилам, делилась обязательно на пересечении двух дорог, т.е. на перекрестке. Присяга на верность общему делу сопровождалась страшными клятвами: «Разрази меня на месте!», «Убей гром!», «Лопни мои глаза!», «Отсохни рука!». Наиболее удобными местами для разбойничьих засад были лес и река. В глухих лесных трущобах разбойники рыли обширные норы-пещеры и строили земляные городки. Там они хранили добытое имущество, отдыхали от своей беспокойной «работы», а в худой момент отбивались от карательных воеводских отрядов. Предания сохранили память об очень многих нижегородских удальцах XVII века. Некоторые эпизоды из жизни этих полулегендарных лиц подтверждаются историческими документами. «В Писцовой книге, в перечне людей, проживавших в слободе, выездных служилых казаков, значился Емельянко Федоров с сыном Архипкой, «да у него живет бобыль Матюшка, Ортемьев сын, прозвище Барма». Этот Матвей Барма после перехода с.Мурашкина (1645) в собственность боярина Морозова не выдержал тягот от нового владельца и ударился в бега. Ушел он, однако, недалеко. На берегах Волги, близ Фадеевых гор, облюбовал местечко, где с венца крутого утеса открывался широкий вид на окрестности. В соседнем глухом буераке разместилась на жительство собранная Бармой ватага — полтора десятка таких же, как он, обездоленных людей. Матвей Барма с товарищами караулил проходящие мимо купецкие суда и взимал «проходное». Если хозяин или приказчики не платили денег добровольно, их били кошками (плетьми) или хлестали горящими вениками. Барма и его компаньоны не имели огнестрельного оружия и по преданию не совершали убийств. Наверное, поэтому налеты барминских молодцов на суда далеко не всегда кончались удачей. Наученные горьким опытом, судопромышленники придумали запасать на время прохода через Бармино крупные камни. Нападавшие, подъезжая на лодке, старались зацепиться баграми за обнос струга. А судовщики быстренько бросали камни в лодку и часто успевали загрузить и потопить ее ранее, чем разбойники вскарабкаются на борт. (Вот тебе и сеятель трехпроцентного займа! Если уместно вспомнить сюжетец из «12 стульев», где горе-художники нашли «расплату» за плакат). Благородный разбойник Барма наказывал богачей за неправедное их поведение и помогал бедным. Люди сквозь века пронесли образ нижегородского Робин Гуда: место их расположения получило прозвание Бармина буерака или просто с.Бармино, а на противоположном берегу Волги – привольно раскинулся живописный Барминский остров. Так вот откуда пришло название нашего излюбленного рыбацкого места! Захотелось мне тут узнать, может и про дядьку царского, Морозова, где-нибудь есть название? Есть! В Арзамасском районе сохранилось село Морозовка, о котором в топонимическом словаре излишне кратко и как-то нарочито сухо прописано: «Патроним. Вотчина бояр Морозовых». Вдруг откуда-то из груди волной прокатилась непопулярная нынче мысль: «А, может, и правда, добро помнится дольше зла?» Мысль быстро укатилась. Ведь впереди – выходные. И сладко внутри. На рыбалку едем. Что выловим на этот раз? И, главное, где? Имена любимых рыбацких мест – Лысково, Бармино, Разнежье – ласкают слух. Как никогда.

Елена Мавлиханова

Опубликовано 15 июля 2009г., 02:01. Просмотров: 4483.

Комментарии:



Эту заметку пока никто не комментировал.



Чтобы использовать комментарии, необходимо зарегистрироваться и/или авторизоваться ВКонтакте.

© 2007-2022 - Газета «Саров». 16+. Главный редактор - М.Ю. Ковалева.
Перепечатка возможна только с разрешения редакции. Ссылка на gazeta-sarov.ru обязательна.
Дизайн - Анна Харитонова. Разработка и поддержка - Олег Клочков.
ТИЦ Яндекс.Метрика