Газета «Саров» Здесь могла быть
ваша реклама!
Здесь могла быть
ваша реклама!

Газета «Саров» - Объект - Делали то, что нужно, а заодно и что можно

Делали то, что нужно, а заодно и что можно

Картинка
Интервью Е.Н. Аврорина журналу «Эксперт» от 8.04.13 (даётся в сокращении)
Академик Евгений Николаевич Аврорин – почетный, а до 2006 года действующий научный руководитель РФЯЦ-ВНИИТФ им. академика Е. И. Забабахина в г. Снежинске. Почти 70% современного ядерного арсенала страны разработано во ВНИИТФ. Аврорин руководил здесь разработкой ядерного оружия и «мирных» зарядов, изучением поражающих факторов ядерного взрыва с самого начала работы института в 1955 году. По словам коллег академика, наиболее важными стали его работы, направленные на миниатюризацию изделий, обеспечение их высокой эффективности, улучшение технических и эксплуатационных характеристик. – Евгений Николаевич, Ваши немногочисленные биографы, пусть и очень скупо, но непременно упоминают эксперимент, который Вы провели в 1957 году на Новой Земле и который оказался очень важным для последующего совершенствования термоядерного оружия. Удивляет, что Вам тогда было всего двадцать пять лет. – Что тут особенного? Все-таки я уже год проработал к тому времени, когда мне поручили этот опыт провести, и, видимо, как-то неплохо себя успел показать, во всяком случае, первый орден (Трудового Красного Знамени. – ред.). получил за эти работы в 1956 году. Конечно, я бы не мог придумать все сам, один, в том числе и этот эксперимент, во многом он подсказан старшими товарищами. А потом надо сказать, что руководители тогда проявляли себя и как очень смелые, и как очень порядочные люди. Большие задачи требовали, конечно, больших личностей. Евгений Иванович Забабахин, Юрий Александрович Романов, Лев Петрович Феоктистов очень щедро делились своими идеями. Мне предоставили большую самостоятельность в подготовке. – Чем все-таки так важен был тот эксперимент? Я читал, что необходимость в нем появилась после испытаний в 1955 году первой в мире термоядерной авиабомбы РДС-37. – Ее взрыв произошел на одну микросекунду раньше положенного. В отличие от наших руководителей, обрадовавшихся, что взрыв был очень мощный, ученые забеспокоились. Они понимали, что эта разница в одну микросекунду от расчетного времени объясняется нашим неполным представлением о свойствах веществ при высоких температурах и огромных давлениях, и эти свойства надо было исследовать экспериментально. Наш эксперимент оказался первым успешным отечественным физическим опытом по исследованию закономерностей протекания высокоинтенсивных процессов и свойств веществ в экстремальных условиях ядерного взрыва. Вообще-то, изначально идея такого эксперимента принадлежал Я.Б. Зельдовичу. Сначала его попытались провести силами КБ-11 в Арзамасе, но система диагностики там оказалась неудачной. Взрыв произошел, а система диагностики не сработала. Потом Яков Борисович очень помог нам, когда мы стали готовить свой опыт, подробно рассказал, в чем же была причина неудачи, и мы сумели ее избежать. Ю.А.Романов, который стал проверять то, что я самостоятельно натворил, сказал, что уже поздно что-нибудь менять в моей редакции опыта, но систему диагностики он постарается проверить досконально. Это было очень полезно, потому что у него были хорошие взаимоотношения и с нашими экспериментаторами, прежде всего с В.К.Орловым (в то время начальник отдела НИИ-1011, впоследствии известный физик-оптик), который подготовил всю экспериментальную часть, и с Институтом химической физики, где собрали совершенно уникальные приборы – сверхскоростные фоторегистраторы с фокусным расстоянием больше метра. Такая длиннофокусная фотоаппаратура требовалась для того, чтобы зафиксировать экспериментальную информацию на расстоянии от двух до четырех километров от эпицентра, расположенную так, чтобы ее не уничтожило взрывом. Не обошлось без некоторого драматизма: во время эксперимента не сработал один из каналов радиосвязи, дающий команду на подрыв заряда, и взрыва не произошло. Нам повезло, что не наоборот: аппаратура хоть и сработала вхолостую, но осталась цела. Через некоторое время тщательно проверили все системы запуска, все повторили, и уже тогда все получилось нормально. – Евгений Николаевич, вы всего полгода проработали в арзамасском КБ-11, после чего вас перевели в уральский НИИ-1011. Он создавался как конкурент арзамасскому КБ? – Конечно, говорили, что в случае войны было бы полезно иметь дублирующий центр подальше от границы. Но в ракетный век это, конечно, серьезного значения не имеет. Я сам спрашивал Харитона, какова была идея создания нового центра. У него ответ был очень яркий: «Это чтобы старый кот не дремал». Именно так – чтобы соревновательность не давала самоуспокаиваться. В Советском Союзе была очень развита научно-техническая конкуренция. По крайней мере, в оборонной области она целенаправленно поддерживалась: работали авиационные КБ Туполева, Ильюшина, Яковлева, Микояна. В ракетной области то же самое: Королев, Янгель, Макеев – и это была сознательная политика. Так же в области разработки ядерного оружия: сначала Харитон, Щелкин, позднее Харитон, Забабахин. Идеями, безусловно, обменивались и Янгель с Макеевым, и Харитон с Забабахиным. Так, РДС-37 разрабатывали в Арзамасе, а первый серийный заряд, который пошел на вооружение в Советскую Армию, был у нас в институте создан, Ленинскую премию мы получили за это. Дальше все термоядерные заряды пошли на основе 37-го, всякие тяжелые изделия уже конкурентные, в том числе супербомба. – «Кузькина мать»? – Да. Ведь ее разработку вначале поручили нашему институту, мы изготовили экспериментальный образец, 50-мегатонный заряд, полностью подготовили к испытанию. Но к тому времени не был готов Новоземельский полигон, поэтому испытание отложили. Но потом Сахаров с Харитоном пришли к Хрущеву и сказали: «Давайте все-таки испытание 100-мегатонной бомбы проведем». Взяли готовые наши корпус, еще кое-что, парашютную систему (бомбу же нельзя взрывать без парашюта, самолет сгорит). Прошло несколько лет после нашей разработки, поэтому арзамасцы предложили, конечно, более совершенный заряд. Его и взорвали в 1961 году, только, как вы знаете, уменьшили мощность до 50 мегатонн из опасения, что последствия непредсказуемы. А наш заряд разобрали. Потом еще ряд бомб сверхмощных, но уже гораздо меньше 50 мегатонн, сделали – тоже в конкуренции с ВНИИЭФ. Что-то наше пошло, что-то их – здесь конкуренция была добросовестная. Шли и совместные работы: создание, например, сверхчистых ядерных зарядов – заслуга обоих наших институтов. У нас и сейчас очень много взаимно интересных направлений. Одно из них – так называемые перекрестные расчеты, это совершенствование математического моделирования, в том числе ядерного взрыва, путем сравнения методик, которые более или менее независимо развивались в наших институтах. – Вы сказали о «сверхчистом» ядерном заряде. Звучит как оксюморон. – Почему же? Что такое «чистый»? Как ни посмотри, для зажигания термоядерной реакции без ядерного взрыва не обойтись, то есть должна быть какая-то радиоактивность. Значит, чтобы ее не было, во-первых, нужно создать такой заряд, который давал бы очень небольшое количество осколков деления, а это требует эффективного запала небольшой мощности. Вот созданием такого запала, спички, грубо говоря, у нас занимался Юрий Сергеевич Вахромеев, наш главный «геолог» – он много мирными взрывами занимался. Второе – это растопка, береста, то есть способы и средства для того, чтобы разжечь реакцию в самом термоядерном узле. Эту задачу лучше решил арзамасский ВНИИЭФ. Там Владислав Николаевич Мохов, к сожалению, уже покойный, был ведущим специалистом. Дальше уже горение дров, собственно термоядерная реакция, часть работ выполнял ВНИИТФ с моим участием. В итоге мы создали заряд, при взрыве которого никаких осколков деления не возникает – только нейтроны, но они быстро улетучиваются, так что остается только проблема наведенной ими активности. Но это задача, решаемая техническими путями, потому что можно подобрать такие материалы, которые слабо активируются, подобрать нейтронную защиту, в нашем заряде все это было сделано, так что у нас была очень небольшая наведенная активность. В итоге чистота после взрыва была практически полная. Это действительно была уникальная разработка, очень интересная, очень оригинальная. – В СССР произвели более 120 мирных взрывов, а были ли среди них «чистые»? – «Чистых» взрывов было довольно много, но больше экспериментальных. Заключительный – наша совместная с ВНИИЭФ работа, 150-килотонный заряд, в котором лишь доли процента энерговыделения осуществлялось за счет деления, остальное – за счет термоядерных реакций (в 1972 году провели успешное испытание заряда высокого уровня – 99,85% энергии получили за счет синтеза легких элементов. – «Эксперт»). Но на практике такие заряды не успели применить из-за ограничений на подземные испытания. Да и радиофобия, конечно, сыграла свою роль. Хотя, к сожалению, поводы для радиофобии были: главным образом они связаны с экскавацией, взрывами на выброс для создания водохранилищ, к примеру, или каналов – очень перспективных работ с точки зрения мирного применения. – При таких работах хорошо бы, наверное, как раз ваши «чистые» заряды использовать. – Это направление не успело пойти. Но были и сейчас есть полезные без всяких оговорок области применения ядерных взрывов. Первое – глубинное сейсмическое зондирование. В советское время его провели по нескольким сейсмическим профилям, таким образом «простучав» фактически весь Советский Союз в разных направлениях. Что такое профиль? На линии длиной несколько тысяч километров через определенное расстояние взрывают заряды на глубине в полкилометра и больше, а потом регистрируются расходящиеся от эпицентра сейсмические сигналы. Это дает огромный объем информации о глубинном строении недр. Наши геологи были чрезвычайно довольны результатами такого зондирования (было произведено более трех десятков взрывов, считается, что благодаря им страна получила огромный экономический выигрыш, так как объем необходимых геолого-разведочных работ снизился в десятки раз. – «Эксперт»). Другое применение – создание полостей в глубинных породах. К примеру, около сорока лет назад в Башкирии, рядом с городами Салават и Стерлитамак, на глубине ниже всех водоносных слоев произвели два взрыва. Таким образом получили полость с большой зоной трещиноватости, в которую все эти годы сливается более двух третей отходов стерлитамакского комбината «Сода». А ведь до того они сбрасывались в открытые водоемы. Предпринимались удачные попытки интенсифицировать нефтеотдачу скважин с помощью ядерных взрывов. Это полезно, но сейчас, кажется, никому все равно не нужно, мало думают об эффективности. Главное же препятствие сейчас, конечно, – соглашение о запрещении ядерных взрывов. Полного запрета на подземные взрывы оно не устанавливает, но, очевидно, придется показать какой-то очень эффектный проект, чтобы поднимать вопрос о разрешении взрывов. Но такого яркого проекта не видно все-таки. Хотя один в перспективе есть – защита от метеоритов.
Опубликовано 05 июля 2013г., 17:19. Просмотров: 1594.

Комментарии:



Эту заметку пока никто не комментировал.



Чтобы использовать комментарии, необходимо зарегистрироваться и/или авторизоваться ВКонтакте.

© 2007-2020 - Газета «Саров». 16+. Главный редактор - М.Ю. Ковалева.
Перепечатка возможна только с разрешения редакции. Ссылка на gazeta-sarov.ru обязательна.
Дизайн - Анна Харитонова. Разработка и поддержка - Олег Клочков.
ТИЦ Яндекс.Метрика